Магическая Британия зазывает изголодавшихся по миру тётушки Ро игроков, открывая двери в новый, не менее завораживающий мир третьего поколения. Все начинается с окровавленных заголовков газет...
weasley » blishwick » gearhart
lange » macmillan
Мир, в котором вы росли, обращается в прах. Хватит ли у Вас сил противостоять новой угрозе?
дата событий: февраль 2022;
рейтинг игры: NC-17;
первая полоса // объявления от администрации
СЮЖЕТНЫЕ КВЕСТЫ. АКТ ПЕРВЫЙ
гостеваязанятые внешностисписок персонажейправила и faqвакансиимагическая энциклопедиясюжетнеобходимые волшебники
их ищет администрацияшаблон анкеты
Keena Boyard; читать все
Покуда разворачивается обыкновенная лондонская карикатура на удушающую июньскую жару - тот не доходящий до должного уровня аналог, что предполагает спонтанную травлю дождями и располагает подчас весьма впечатляющей свежестью, - Кина Бойард не знает покоя и подолгу на одном месте не засиживается; ей, напирающей на динамику, прозябать в оковах инерции отнюдь не к лицу - куда как соблазнительнее выцепить из Министерства внеочередной процент нагрузки да рвануть с места в карьер, ни о чём, кроме немедленного исполнения и кратчайших путей к осуществлению оного, не задумываясь, ни единой фривольной мысли до себя не допуская.
Вверх страницы
Вниз страницы

the daily prophet: obituary notice

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » the daily prophet: obituary notice » opal necklace » отголоски - прошлое


отголоски - прошлое

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://45.media.tumblr.com/fd6f19398b2432286eb8769e990bf8bb/tumblr_o0qoosjUdT1uocjzao8_250.gif    https://45.media.tumblr.com/71ecfc48840fe6604ff5e2bb61290126/tumblr_o0dyvotQkT1s25bcfo5_250.gif

h.potter & h.granger, июнь`98
ost:
Sting – Shape of my hurt
Alina Orlova – Cia
Земфира – Не стреляйте
ólafur arnalds – my love

глава, в которой все изменилось. мир больше не нуждается в них, как прежде. они стали просто героями, чьи имена будут веками вспоминаться на уроках Истории Магии, но больше не нужно будет час за часом думать о том, что этот мир нуждается в их опеке. они стали всего лишь подростками, оставив за своими не детскими спинами годы трагедии и бойни. они не принимают новую реальность, заковывая себя в коконы собственного сознания, где все не так, где они не успели изменить мир. история перевернулась вверх тормашками, разукрашивая год победы в те же краски, что и когда-то, многими годами ранее, в дни молодости альбуса дамлбдора, который так и не успел сказать своему ученику, что все в этом мире имеет свойство повторяться вновь и вновь.

он - молчаливая глыба из боли и разочарования. растаявший под гнетом одиночества и страха, что этот мир более не примет его в свои крепкие объятья, но каждый будет иметь за честь шептать в его покалеченные барабанные перепонки - ты не смог. не защитил их всех. ты создал вокруг себя и других кокон боли и отчаянья, а после бежал, как трусливый пес, не имея ни сил ни возможности противостоять реальности.  он - размазанный по каменным плитам отголосок прошлого. разбитый, пропитанный совершенно не изысканными сортами виски, будто бы кот, чьи позвонки были перебиты под нажимом бегущей толпы.
она - тихое напоминание той огненной девы, что бежала сквозь боль, страдания и ад, только чтобы донести наконец-то до не верящих более волшебников их победу. она теперь только в ночи способна кричать что есть мочи, вжимая свои запутанные в колтуны волосы к смятым простыням постели. она больше не похожа на гермиону грейнджер, чьи глаза пылали адским пламенем справедливости и мести. только хрупкая тень, сжимающая длинными паучьими пальцами корешки древних книг. она нашептывает снова и снова себе под нос, как важно выучить весь материал за седьмой курс. потому что победа победой, но ведь она, гермиона грейнджер не закончила школу. ее мысли плывут против течения, сводя с ума, утопая в безумии.
они уже не те. другие. изменившиеся против всех попорций, загубившие себя в тени мрачного дома на Площади Гриммо двенадцать, спрятавшиеся в кокон холодного одиночества, что не кричит им в уши о вине и горе. и никто не знает, что на самом деле мир хочет сказать им спасибо. мир хочет видеть своих героев.

Отредактировано Harry Potter (Вт, 12 Янв 2016 16:07:04)

+6

2

На сцену Бытия чуть опоздали мы, Ступенькой ниже всех смиренно встали мы.
У жизни свой расклад, ей не до наших жалоб. Скорее бы конец. А то устали мы.

http://49.media.tumblr.com/86455ed049870899be48046e43c6b7c9/tumblr_o0cxex95ay1s0q683o8_250.gifhttp://45.media.tumblr.com/59982bfc1667d49e30c5c081f59a4a43/tumblr_o0cxex95ay1s0q683o3_250.gif
Крупные капли воды настойчиво опадают на холодное покрытие металлического умывальника, раздражая нервные окончания взлохмаченного паренька, опирающегося локтями на потертую веками столешницу из когда-то белого мрамора. Он не замечает расползающегося по горизонту оттенка спелой вишни. Не проникается эмоциями к мяукающему под деревьями в парке котенку, цвета свежего асфальта. Он просто стоит, вжимая свои пальцы с сломанными ногтями в размеренно гудящую голову, и методично качается вперед – назад, выбросив из своей взлохмаченной, давно не видящей воду и мыло черной головы все мысли. Там пустота, разбивающаяся эхом о плотные стены черепной коробки. Идеальный момент для уставшего от жизни Гарри Поттера, чьи идеи и цель рассыпались прахом павших в этой войне, о конце которой давно забыли мечтать. Но победа пришла, расползаясь ядовитой дымкой по мыслям, и действиям тех немногих, чьи силы и мысли были направлены стрелой победы вперед. Она разрушила их маленький мир, в который был заказан доступ тем, чьи судьбы направлены на одну цель – саморазрушение. Победа заставила опустить наконец-то руки, чтобы ощутить привкус свободы и спокойствия, когда глаза по утру распахиваются не от холодящего душу страха, но от ощущения бодрости и радости, скользящих красочными санками по душе.
Он ощутил эту горечь утраты и вины в момент, когда десятки могил наполнились цинковыми и дубовыми гробами, что стали пристанищем на долгие века для тех, чьи души и тела пали в борьбе за свободу. Они заплатили непомерно высокую цену за то, чтобы поутру не хвататься за рукоятку волшебной палочки, высматривая в камышах перед домом темные фигуры тех, чьи души окаменели под натиском смерти. Тихий шепот мертвых разлился по мыслям мальчика, который мечтал о том, чтобы его оставили в покое, напоминая о тех, чьи имена теперь въелись в доску памяти о дне, когда десятки волшебных жил опустели, а палочки опустились в холодные, бездушные гробы, обреченные на вечность в бездействии.
Теплое письмо на пожелтевшем пергаменте ожидает, когда рука получателя взломает красную печать из застывшего воска с эмблемой когда-то горячо и страстно любимого им дома, что имя носит гордое «Хогвартс», чья новая госпожа искреннее желает видеть в своих стенах того Гарри Поттера, который обещал ей вернуться, чтобы не случилось и продолжить свое обучение. Но это было столь давно и воспоминания о счастье померкли под гнетом самобичевания, что утро за утром он производит в собственном подсознании, вливая в изувеченное годами нужды и лишений тело горечь и жар дешевого маггловского виски из ближайшего магазина на углу Площади. Как дивно обернулись события для того, чьи мысли из года в год были направлены в русло, что сулило для него негу одиночества. Когда публика не жаждет зрелища и опеки над собой от того, на чьих губах не успело остыть молоко матери, когда пронзительный крик – мольба отбились в подкорке младенца, на долгие секунды бытия, освещая его клеймом – избранный. И  больше не теплится в душе страстная надежда о возвращении в родные стены, которые крепким коконом защиты когда-то охраняли его израненное сердце от щемящей тоски в доме родственников, чьи слова и поступки из дня в день выбивали из мыслей ребенка надежду на светлое будущее. Он помнит каждую секунду тех дней, когда под палящим августовским солнцем прятал выгоревшие взлохмаченные волосы под широкими пожелтевшими листьями чертополоха, нежась в минутах тихого одиночества, когда не кричит своим визгливым пронзительным голосом надоевшая до скрежета в зубах тетушка – «Гарри Поттер, несносный ты мальчишка, почему кастрюля стоит не помытая? И это твоя благодарность за то, что я приютила тебя в своем доме?» .
Рассвет освещает выцветшие занавески с цветочным рисунком своими скудными оттенками утра, напоминая ему о настоящем. За окном тонкой  дымкой расползается лондонский туман, покрывая пуховым серым одеялом пустынные дороги улиц, навеивая мысли о дурном предчувствии. Но у Гарри Поттера исчерпана интуиция, и какие-либо обрывки чувств. Он выбивает из себя все, что может горечью разливаться по телу, снова и снова напоминанием событий недельной давности отражаясь. Он вбивается в старое кресло своим исхудавшим телом, слушая тихое ворчание Кикимера, снова и снова собирающего по скудно освещенной гостиной остатки вечернего одиночного кутежа. А там, на один пролет выше кутается в холодные старые одеяла Гермиона, чья смелость ушла вместе с пониманием того, что они больше не нужны этому миру. Она осталась один на один со своим горем, скрывая слезы за плотным коконом защитных заклинаний, искреннее веря, что если выучить годовой запас учебников, то что-то в мире изменится. Она не откликается на одиночные попытки друга проникнуть сквозь непробиваемую стену непонимания. И каждый новый день тает за прочно задернутыми шторами из тяжелой ткани, выбранные когда-то по дурному вкусу миссис Блэк. А Гарри и не старается что-то изменить, быть может, растопить глыбу льда, что проросла между их дружбой. Не рвется в бой как раньше, чтобы снова рука об руку идти, разбивая проблемы, растущие на пути. Он опустил руки, сдался, так и не осознав, что дружба, что пронесла себя сквозь поток побед и утрат не может исчерпать себя на последнем забеге.
Он пишет письма в никуда, аккуратными одинокими стопками раскладывая их по полкам стола. Растягиваясь на давно нестиранной постели Сириуса снова и снова окунается в прошлое, насыщаясь, подпитываясь своей собственной болью, которая как растопленный маргарин обволакивает изъеденную кислотой душу. Прогоняет снова и снова в голове самые яркие момент того рокового дня, когда кровавыми искрами распадалась вековая защита великого Замка. Как будто бы ищет зацепку, чтобы объяснить свою неспособность что либо изменить. Ищет тот самый переломный момент, когда утратил контроль, когда не смог дать понять окружающим, что он идет на съедение волкам в одиночку, чтобы после только оплакивали его исчезнувшее тело, но не пали от руки злодеев, защищая честь не заслужившего столь высоких почестей.
Переливая через край янтарную жидкость, наблюдает, как яркими цветами играет выпивка в замыленном стакане. Отбрасывает в сторону все попытки домовика внушить ему аппетит. Не замечает постоянных воплей недовольного портрета, что просыпается в момент, когда хлопок возвращения озаряет коридоры дома. Кикимер не гнушится будить свою госпожу час от часу, дабы насладиться упоительными речами старой ведьмы, что день ото дня поливает грязью нового Хозяина ее гнезда. И в какой-то момент Гарри даже успевает удивиться, понимая, что это единственный из знакомых ему портретов, который всегда воспринимался как личность, но не как творение чьей-то руки. Ведь на самом деле каждый раз раздражаясь от пронзительный воплей старой гарпии, каждый, кто имел неосторожность пройти мимо ворчливо причитает «когда эта старая ведьма закроет свой грязый рот?», но ни единого раза никто не сказал – уберите эту картину. И в самом деле только ее неприятный голос снова и снова наполняет холодные мрачные коридоры заброшенного особняка теплеющим огоньком жизни, пока неаккуратный Гарри Поттер пытается угробить свою жизнь как самый обычный магглоский алкоголик, потерявший веру, надежду и остатки когда-то железной выдержки.

Отредактировано Harry Potter (Вт, 12 Янв 2016 18:38:59)

+8

3

И оставшись одни в беззвучье, усмирите тупую боль,
примирите себя - с собой. ©

(ценность тишины, возникающей после бури, как символ ее провала)
     Ее обманывают – отбирают дом и родителей, мысли о будущем и мечты, убеждают, что дальше только безусловно героическое, но оттого не менее мучительное завершение их истории – и заставляют жить дальше. Подводят к финалу безальтернативно близко, дожидаются смирения и принятия скорой смерти – и выплевывают в реальный мир, зализывающий раны, выбрасывают за ненадобностью ее – чистый лист, не смеющий даже думать, что зайдет так далеко. Ее подставляют – показывают порушенный мир, который приходится отстраивать заново, как приходится отстраивать себя и стену, способную отгородить (читай - защитить) от прошлого. Смерть кажется слишком простым выходом, которого они не заслуживают.
     Гермиона строит стену старательно, кирпичик за кирпичиком, возобновляя строительство каждый раз, когда камни градом рассыпаются в разные стороны под напором памяти и чувства собственной беспомощности. Она строит стену, которой суждено рушится каждый раз, когда война напоминает о себе – и прошедших семи дней отчаянно недостаточно, чтобы стена ее могла выдержать дольше, чем двадцать четыре часа. Гермиона верит, что когда-нибудь стена станет достаточно высокой и крепкой, чтобы позволить ей жить дальше.
     А сейчас.
     Самообладания хватает на три дня – три дня траура, в течении которых Магическая Англия почтительно скорбит о погибших, выдерживает натянутую паузу прежде, чем наброситься на выживших. Три бесконечных дня, когда устаешь что-либо чувствовать, потому что чувствуешь слишком много боли и сожаления. Три дня, на которые они – Гарри, Рон и Гермиона – становятся единым целым, объединенные общим горем. И только после начинается отторжение. Рона держит семья, которой они, Гарри и Гермиона, лишены – Гарри по определению, Гермиона временно. Каждый из них пытается справиться с бедой в одиночку – роскошь, недоступная ранее. Получается из рук вон плохо.
(лейся чумной мотив тех, кто ходит по самой кромочке)
     Пробыв в родительском доме несколько дней,
     в доме, где фотографии встречают ее пустотой, и даже дверной косяк детской девственно чист – ни единой отметки роста взрослеющей дочери, она собирает малочисленные личные вещи и многочисленные учебники за седьмой курс, и трансгрессирует в единственно известное ей место, безопасное и пустое, если не сказать – мертвое, на корню заглушив мысли о диком желании оказаться в Норе, рядом с Роном. Она знает, что сейчас не способна ему помочь. Еще нет,
     еще слишком рано.
     Гриммо 12 становится убежищем не только для нее. Даже будучи в одиночестве, они остаются вместе – не трио, но жалкие сломанные осколки, опустившие руки. Они почти не разговаривают, взращивая в себе чувство вины и скорбь, лелея каждую из своих ран, каждого из своих демонов. Поттер остается внизу, а Гермиона закрывается в комнате Регулуса Блэка, сооружая вокруг себя стену защитных заклинаний. Сил не остается вовсе – она срывает внутреннюю плотину, что бережно держит все это время, чтобы ни пугать своих друзей. Храбрость покидает ее, она стекает по стенке в самый угол комнаты. Разум – самое сильное оружие Гермионы Грейнджер, и он покрывается трещинами –
     несколько часов она не встает с пола, закусив вытянутый рукав свитера, беззвучно воет, раскачиваясь из стороны в сторону.
     А после захлопывает все внутри.
(что вы можете знать о том, как лить в решето воду)
     Раскрасневшееся млеко рассвета становится началом третьего дня пребывания в липкой тишине семейного поместья Вальбурги Блэк. Гермиона сидит на кровати под тяжелым пыльным пологом, водит волшебной палочкой по пожелтевшим страницам увесистого фолианта, беззвучно шевеля губами. Она пытается охватить необъятное – организм сопротивляется, из-за чего ни раз возвращаются приступы безысходности. Гермиона принимает решение – занять себя хоть чем-нибудь, чтобы не слышать голосов умерших, и старая добрая учеба кажется ей прекрасным выходом. Она закрывает себя в комнате, баррикадируя книгами входы и выходы, занимая пергаментом кусочки свободного пространства с такой же маниакальностью, как пытается заполнить память случайными фактами из учебников – и каждый раз сталкивается с одной проблемой –
     она не заметила, как переросла все это.
     Вместе с взрослением приходит сомнение в собственных силах.
     Она разучилась взаимодействовать с внешним нормальным миром. Она отвыкла думать о стандартных бытовых проблемах, и теперь кажется неуместной, неловкой, нелепой перспектива снова вернуться в школу. Но Гермиона понимает, что это необходимо сделать, хоть и письмо с родной ало-красной печатью до сих пор лежит на столе нетронутое.
     Она обманывает себя, убеждая, что, занимаясь чем-то полезным, сможет справиться с произошедшим.
(но что-то залезло в душу – не подвинешь)
     Гермиона – камень, стремящийся упасть вниз. Страховочные эмоциональные сети внутри нее становятся все тоньше, грозясь вовсе лопнуть, если она не возьмет себя в руки. Злость на себя, на окружающих, жалость, презрение, глубокая тоска и боль – все это непривычно ей, но не перестает чуждо ворочаться в груди, взращивая ощущение безысходности, беспросветности, собственной ненужности – словно ее давно списали со счетов, а убрать с доски забыли. Гермионе снова приходится что-то доказывать. Если раньше она доказывает, что достойна магического дара, то теперь – что достойна жизни в принципе.
     Она этого заслуживает. Они этого заслуживают.
     Только почему же они чувствуют себя здесь явно лишними?
     Яростная попытка швырнуть фолиант в стену оборачивается крахом, когда тяжелая книга еле отрывается от рук Грейнджер и с унылым вздохом соскальзывает на пол. Гермиона рывком сдирает себя с места, сбрасывая ноги по ту сторону кровати. Больше так продолжаться не может – ей не хватает воздуха и желания жить. Взмахнув палочкой, сдергивает полог тишины с комнаты, и осторожно спускается на первый этаж.
    - Гарри? – тишина проглатывает охрипший от долгого молчания голос, и оставляет его без ответа. Гермиона интуитивно идет в гостиную, и в нерешительности останавливается в дверном проеме.
     Он не Бог для нее, не кумир, но друг и брат, которого никогда не было, оттого видеть его отчаяние много больнее и печальнее, нежели самой испытывать то же самое. Она думает о том, как рядом с ним когда-то забыла о смерти, о своей грязной крови, о том, что что-то может пойти не так, как они того хотят. Она думает о том, как пошла бы за ним в самое пекло, только бы не потерять, не упустить. Она думает, что любит его, не как кого-то чужого, а как часть себя. Это чувство намного проще того, что она испытывает к Рону, но оттого не менее сильное.
     Когда-то, семь лет назад, не сразу, но постепенно, Гермиона Грейнджер умудрилась поделить себя на три части, оставив себе лишь горсть.
     И вряд ли когда-нибудь об этом пожалеет. 
     - Гарри, мы не сможем прятаться здесь вечно, - она делает упор на "мы", проходя в комнату. Морщится от ощутимого запаха алкоголя, отрывает полупустую бутылку от стола, пытаясь разглядеть название, но в полумраке это удается плохо. - Тебе нужно что-нибудь поесть.
     Очень больно видеть падение человека, чья воля и решимость толкала на подвиги все это время. Но даже если Избранный сломался, то что же можно ждать от них? Что можно ждать от нее?

+7

4

Время — это мираж, оно сокращается в минуты счастья и растягивается в часы cтраданий.[c]
https://49.media.tumblr.com/1e863c5a95f884c2783457816c4e7a35/tumblr_o0gsywBW7I1rb71hfo4_r1_250.gifhttps://49.media.tumblr.com/84fdd3996e69125223d7ccb3815ad9b2/tumblr_o0gsywBW7I1rb71hfo8_r2_250.gif
Узкие давно не видавшие тряпку окна соседнего дома пестрят развешенными по белой полосе прочной нитки вещами разной масти и размера, ведь  больше нет возможности сушить где-либо, за пределами шумящей площади, да и стоит ли, когда раскаленное аномальное лето светит оранжевым диском адского пекла, испаряя любую живительную воду; где дети злые, из семей куда более состоятельных тыкая маленькими пальчиками на квартиру иного ребенка, смеются с озлобленностью маленьких волчат, потому что он не имеет возможности бегать рядом с ними, щеголяя новыми шортиками из ткани красивой. Да только жмется к пыльными янтарным шторам, когда-то, быть может, имеющим цвет насыщенный алый, и смотрит украдкой на веселящихся недругов с завистью детской, печальной. Прохожие склоняют голову под ударом горячей волны, не щадящей ни малого, ни взрослого, ибо лето находит градом внезапным, болезненным. Англичане не свыклись с иной погодой, когда раньше июнь разливался реками прохлады дождливой и все головы крыли под плотными натянутыми тканями зонтов. Магия сделала свое грязное дело, разливая ядовитые пары послевкусия по просторам безмерным острова, лишенного возможности защищаться от отголосков кровавой бойни. Те, чьи жилы лишены пыльцы волшебной, не знают, и вряд ли смогут прочувствовать на себе силу нещадную от недавних событий, которые теперь уже лежат руинами воспоминаний и болезненного восстановления для мира, скрытого от глаз миллион разноцветных завесой мягкой неизвестности. Но магия не имеет границ, ее не удержишь кованными железными проволоками, как драконов смертоносных. Магия своевольная, она проникает сквозь щели домов, врывается сухими потоками ветра и сквозняка в окна и полосы прогнивших деревянных досок, а после уходит молчаливой подругой, вплетаясь в вены спавшиеся того, кто готов принять ее силу. И он готов, тот мальчик, что сидит распластанным телом безвольным в мягких обрывках старого кресла с выгоревшей обивкой некогда дорогого, серого бархата, и сам не знает о собственной силе, что пульсирует алкогольной волной недовольства, во вздувшихся сосудах на крепкой шее еще не мужской, но уже намекающей своими контурами ловкого творца о могуществе и власти над собой его, не окрепшего от бьющего в сердце горя, сотрясающего болезненными ударами трезвеющий порой рассудок.
Трезвости и ясности ума юного хватает разорванными моментами на то лишь, дабы вставая, не упасть лицом, обросшим плотным рядом щетины в разбитые стекла, что опавшими листьями затухших воспоминаний покоятся на грязном, почти черном от гадостных останков его буйства ковре, холодными безмолвными друзьями, бывшими ранее бутылками дешевенького пойла. Ибо не имеет Кикимер силы и власти над своим [не]любимым хозяином, чтобы пытаться убраться полноценно в обители павшего бойца, который кричит голосом подбитого ястреба, проклиная домовика старого не краше, нежели Вальбурга Блэк, когда ярость нарастала в ее пышной груди цветом ярким. Перебираясь ватными ногами по очищенными молчаливым эльфом участкам, он медленно крадется шаткой походкой не трезвого человека, кончиками огрубевших пальцев касаясь угрюмых стен, что покрыты старыми обоями, эпохи цветущих когда-то ранее Блэков. Медленно ступает по мрачному дому в сторону яркого пятна двери, через стекла которой проникает холодный свет блеклых уличных фонарей, которые мягкостью своей манят потерянного в горе и пьянстве мотылька. Он снова бредет по пустынным улочкам, отдыхающим от знойного лета, и не замечает вокруг удивленных взглядов иных прохожих, еще не успевших спрятаться под прочными стенами своего дома. Гарри Поттеру все равно, что будет, коли он не перестанет поглощать литры ядовитого пойла, потому что Гарри Поттеру уже все равно, как смотрит на него мир, своими огромными озлобленными глазами живого человечества. Потому как людям всегда нужна пища, чтобы распространять белесой дымкой вечного тумана истории о мальчике, который не смог справиться со своими эмоциями. И пусть снова пишут в газетенках истории о том, что псих, и вовсе не герой, он давно привык быть причиной денежных наград Риты Скитер, не перестающей снова и снова прописывать строки длинные об истории не оконченной мальчика, ушедшего молча из мира яркого. Стопки нетронутых еженедельников покоятся на антикварном столике в прихожей, ведь древний дворецкий-домовик неизменно обновляет корреспонденцию своего юного недруга, в душе лелея надежду на то, что последняя вряд ли станет нужной и востребованной для увядающего юна. Старый дьявол только пускает ядовитые речи своей хозяйке, искреннее веря, что вскоре они останутся вдвоем, ибо грязнокровная девчонка тоже не сможет долго тянуть с жизнью, проводя дни и ночи в монотонном зубреже, не замечая даже, что часами перечитывает одну и ту же строку, на самом деле думая об ином. 
Мелодичный звон монет разлетается по бакалейному магазину, пробуждая от дремоты юную торговку, чье лицо завесой плотной из медовых волосы прикрыто. Он смотрит на нее своими потухшими изумрудами, в красной окантовке воспаленных век и кивает в знак приветствия, ибо она знает наперед – как обычно. Молча протягивает желаемую тару, скрытую под коричневой бумагой бесплатного пакета и снова оседает на колченогий табурет, досматривать свои грезы, или, быть может раздумывать над участью молодого алкоголика, чье лицо осело под гнетом домашнего мрака и отсутствия свежего воздуха. Он приходит к ней день ото дня, порой исчезая на долгие ночи недель, а после снова возвращается, обращая свое лицо, что опадает все ниже и тухнет зеленым оттенком болезни. И откуда же знать ей, что в самом деле он не пьянь из мелких витиеватых улиц туманного Альбиона, но герой, который пал духом, ибо психика его как кора древнего дуба, покрылась трещинами как паутиной блеклой и разлетелись щепки по вздутому, отекшему сознанию. Он таким древним и многим привычным способом просто прячет больной рассудок от игл настоящего, реального, чтобы не сломаться полностью, когда не будет ни одной возможности верить в спасение.
(мальчик когда-то начнет верить.)
Бредет по старой дороге через пустынный широкий парк, шаркая ногами длинными о раскаленный, издающий пыльные пары асфальт, и опрокидывает в разъеденное горло  новую порцию успокоения. Смотрит, но не видит перед собой ни будущего, ни возможностей, но верит на самом деле, что когда-то его жизнь прояснится. И знает о том, что, в самом деле, не один, что есть другие, такие же потерянные пока еще, для мира,  разваленного на руины, но ведь все происходящее не конец, но начало чего-то нового, свежего, когда имеют право выстраивать реальность по собственным чертежам, не боясь, что постройки будут развалены. И в голове Гарри Поттера светлеет мысль о том, что может быть, если испытать судьбу на прочность, перестав тлеть в прочной дымовой завесе собственного горя, но начать, в самом деле, делать что-то, чтобы изменить. Чтобы построить мир такой, каким хочет видеть его он сам, победитель. Но все это уже завтра, когда из головы уйдут пары желтоватой жидкости, которая расправляет крылья в груди сильной птицей - фениксом, что шепчет ему о подвигах не лестных, когда падает в яму выгребную отбросов общества, о коих сочиняют притчи не лестные.
(и ему все равно.)
Во взлохмаченной не мытой голове пустота, об которую эхом разбиваются возгласы. По мрачной комнате, с зашторенными окнами разлетается мужской не трезвый храп, красочно рассказывающий о длительном, не прекращающемся кутеже обладателя. Но сознание упорно пытается сообщить, что он уже не один в комнате, которая неделями знала только одного обладателя.  Он ощущает чье-то присутствие скорее интуитивно, стараясь под гнетом головной боли и похмелья открыть один глаз. Но видит лишь расплывчатую картинку тонкой изломленной фигуры, и тянет дрожащую руку к диванному столику, чтобы водрузить на свой нос круглые очки, несущие на себе воспоминания еще из не сладкого детства. – Гермиона – хрип осипшего голоса расползается по гостиной пониманием того, как глубоко пал в неделях одиночества, когда отказался принять к себе тех, чьи сердца обливаются кровью и болью за него, за неблагодарного и тонущего в сострадании к самому себе. Руки внезапно сами по себе тянутся к ней, к такой маленькой, тонкой, но всегда прочной, словно не пробиваемый панцирь броненосца, потому что Гермиона – вечная опора, его крепость и отдушина, такая теплая, родная, живая, будто бы недостающая половина его самого. – Прости меня, я не имел права бросить тебя одну, в такой ужасный момент нашей жизни – тело чувствует прикосновение не женщины, но сестры, подруги, вечной соратницы и боевого товарища. Мысли крутятся в голове шестеренками забытых в потоках выпивки воспоминаний о счастье, радости, о днях, когда они шли рука об руку, клянясь друг другу в верности, в дружбе и в том, что не позволят друг другу упасть духом, если сумеют пережить войну. А стыд расползается по опьяненным венам горячей волной, от которой глаза чувствуют горячий жар подходящих слез.
И он не сумел сдержать слово. Но все еще может подарить ей новое будущее, где каждый будет по камушку_кирпичу выстраивать свои собственные реальности, не оборачиваясь с опаской вороватой назад, будто бы ожидая, что на горизонте выплывет отвратительным шрамом черная метка, змеиной пастью пожирая их свежее счастье.

Отредактировано Harry Potter (Вт, 19 Янв 2016 16:21:49)

+4

5

И придёт тишина - прозрачная, ледяная.
Время высохнет и расколется на фрагменты,
слов не станет совсем, нужны ли они?  ©

     Оставаясь в одиночестве, Гермиона старательно ищет пробоину в собственном теле. Внимательно ощупывает взглядом миллиметры кожи, досадливо спотыкаясь на изуродованном предплечье – ничего дельного не находит. Перепроверяет, подвергая сомнениям результаты поиска, и повторяет операцию заново, шаг за шагом продираясь сквозь спутанное мировосприятие. Неглубокие трещинки – ссадины, царапины, синяки – и ничего более. Но ведь что-то идет не так, она это точно чувствует.
     Внутри она – решето.
     В определенный момент события, происходящие вокруг, начинают проходит сквозь нее, не задерживаясь. Сила ощущений стремительно приравнивается к отрицательным значениям, и вот уже день начинается с попытки не проснуться, но найти причину, чтобы это сделать. Без будильника, но по расписанию, просыпается тело, озадаченно всматриваясь в утреннее солнце, позолотой разливающееся по пыльному пологу. Пусто смотрит, холодно – так, что приходится опасливо дотрагиваться до глаз – а не пусты ли глазницы? Свинцовая тяжесть прижимает к кровати, а поднятая руку в сознании видится омертвелой бездвижной культей, по-прежнему жалко жмущейся к простыне. Наваждение проходит через несколько минут, когда душа догоняет тело, и становится лучше на чуть. Крючья эмоций со скрежетом проходят сквозь, оставляя после себя лишь горький осадок. Броня, ранее без устали носимая, себя не оправдывает, блескуче цветет пробоиной в самом заветном месте – левее и ниже четвертой пары ребер. Пробоина собирательна и тщательно взращена – каждая ранка, каждая царапинка на эго, каждый нервный срыв, прилив паники, страха или отчаяния – все концентрируется в едином месте, где тоньше защита. Процесс этот длится долго, а Гермиона
не замечает.
     У нее нет времени замечать. До последних дней время, и вовсе, роскошь. Раны зализываются на бегу, латаются слабыми нитками впопыхах, клейкой лентой заклеиваются – зубами откусываешь кусочек да на сломанное место – и нет ничего. Она привыкает к подобному – когда нет времени на себя, потому что жизненно необходима другим – слишком быстро, чтобы так просто отвыкнуть от этого. Потому-то внезапное осознание собственной прогорклой изрешеченности становится неожиданностью. Неприятной неожиданностью, внезапно ударившей в спину разом лопнувшими старыми нитками, что прежде старательно сдерживали все внутри – все боли и страхи, которые раньше могли не просто помешать, но навредить сильно. Сейчас же держаться ни к чему. По крайней мере, так мнит тело, но разум сопротивляется.
     Потому что он (разум) знает, что залечит пробоину хотя бы на время, и дает телу сигнал –
     и в самые темные периоды бесконечных суток, Гермиона сбрасывает с себя оцепенение, бросает книжную сточку, что прочитывает уже сотни раз в замкнутом порядке, и достает из внутреннего кармана походной сумки – единственное, что хватило сил взять с собой в самосотворенное затворничество – колдографию с потрепанными замызганными краями –
(двое мальчишек – темноволосый и рыжий – и девочка тринадцати лет, и прически каждого готовы соревноваться с вороньим гнездом)
     - и Гермиона вспоминает, что может вернуть ей целостность. Точнее, кто – ее друзья. Они справляются с этой ролью все это время. Семь лет назад Гарри Поттер и Рональд Уизли входят в жизнь Гермионы Грейнджер, как к себе в комнату, переворачивают все с ног на голову и заполняют дотоле свободное пространство собой. Переиначивают на нужный лад, расставляют акценты, показывают, что за книгами существует мир, и он огромен. Они вместе приходят к тому, что никогда не далось бы им по одиночке. Они и сейчас справятся.
     Гермионе просто нужно научиться этого не забывать.   
     Семейной гнездо Блэков замирает в опасливом ожидании, дыхание стен осторожно сдерживаемое, даже ворчанию портрета не удается вязкую тишину расшевелить – дом вовсе забыл, что под его крышей дремлют (читай – прячутся) живые души. Грейнджер вступает в комнату, словно преодолевает невидимый барьер – воздух густ и тяжел, облепляет со всех сторон, словно не желает пускать дальше. Тело сигнализирует о собственной беспомощности – уйди, убеги, оставь его погибающим, да и сама погибни, похорони себя в книгах, спрячься, ведь ты так этого хочешь, оставь его, оставь его, оставь его – и разум лишь на мгновение подыгрывает, сдабривая протестующую оболочку паникой и необъяснимым суетливым страхом –
     ведь если он – герой – падает, то что остается ей.
     Нет, нет, нет – она недобитым ребенком бежит по лабиринтам собственного сознания, распахивающиеся двери громом бьют по перепонкам, прижимает ладошки к ушам – не помогает. Бежит, и кажется вместе со сбившимся дыханием наружу скоро прорвутся легкие, но не останавливается, ведь позади – страх. Пальцами впивается в спасительную ниточку воспоминаний – не тех, в которых смерть – и пытается не сбиваться на шаг, но порой заминка случается. И пока шаг снова не превратится в бег, страх вволю наиграется, отбрехивающимся слугам своим на потеху бросит – и паника, боль, неуверенность, бесполезность – каждый да откусит по кусочку. А потом находятся силы, ниточка крепче течет в ладошку, и вот снова бег от себя и страха, живущего внутри. Она не остановится, никогда не остановится.
     Ведь у нее дар – отдавать так, как другие умеют брать. И это спасает ее.
(спрыгну, ничего не сказав – поймаешь?)
     - Все хорошо, Гарри, - слова выталкиваются сквозь контуженное горло, голос дрожит от предательски подступающих слез. Ей так больно видеть его таким. Она подходит к другу, протягивает руки навстречу – и вот уже две поломанные тряпичные фигуры сидят на пыльном полу, боками упираясь в потрепанное кресло, и Гермиона обнимает юношу, пряча мокрые глаза на его плече – ведь для чего же еще придумали объятия, как не для одновременной близости и отстраненности (близко – переплетенные пальцы и теплота дыхания, далеко – стыдливо укрытое плаксивое лицо). – Все будет хорошо, если не сегодня, то когда-нибудь точно.
     Это все неправильно – то, как они прячутся здесь, но иначе разве могло быть? Там, снаружи, Магическая Англия почти ощутимо расходится на два лагеря – одни жаждут крови, жаждут перемолоть каждую косточку уцелевших героев, каждое слово из них высосать, переиначить на удобоваримый лад, в добрых помыслах желают увидеть что-то грязное, скандальное, ведь справедливость и доблесть – это же скука. Банальность. Другим нужна будет правда, и для них выжившие навсегда останутся героями.
     Но прежде, чем давать бой первым, а для вторых становится примером, нужно самим собрать себя воедино. Ходя бы для видимости, неаккуратно сложив все наболевшее глубоко внутрь. Ведь они ответственны за будущее. Отныне и впредь.
     Неуклюже укрывшись в руках друга, Гермиона чувствует, впервые за время затворничества, что может мыслить разумно. Сознание упорядочивается медленно, со скрипом, с нежеланием принимать удобоваримый вид. Она чувствует, что необходима кому-то, и снова собственные страхи и боли уходят на задний план. Снова пробоина занята чем-то, помимо панических атак и нервных срывов. Она знает, что Гарри сейчас проходит путь возвращения –
     и дорога возникает под ногами идущего.
     Какой бы страх они не испытывали сейчас, какой безвыходной ни казалась бы ситуация, какой бы желанной и привлекательной ни казалась смерть – как самый простой выход – Гермиона знает: волк, потерявший зубы, все еще не пес.
     Они со всем справятся вместе.
     Только бы пережить это темное время.
     - Пора возвращаться, Гарри.

+4


Вы здесь » the daily prophet: obituary notice » opal necklace » отголоски - прошлое


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC